Едва ли найдется в истории человечества период, сопоставимый по значимости с эпохой Великих географических открытий, событием поистине планетарного масштаба — с него, собственно, и начался процесс глобализации. Вступление в великую эпоху ознаменовалось открытием Нового Света в 1492 году, и главным ее событием, безусловно, стало испанское завоевание Америки, известное также как «Конкиста»,1 (от исп.
Не будет преувеличением в целом охарактеризовать Конкисту как самое авантюрное начинание в истории человечества. Даже прославленные завоевательные походы предшествующих и последующих веков решительнейшим образом отличаются от Конкисты — эти отличия очень точно сформулировал хронист перуанской экспедиции под предводительством Франсиско Писарро, Франсиско де Херес: «Когда это было видано, чтобы столь великие завоевания осуществлялись таким малым количеством людей, которым пришлось превозмочь изнурительный климат, преодолеть огромные морские расстояния и проделать гигантский пеший путь, не зная притом, куда они идут и с кем будут воевать? Разве кто-нибудь в этом способен сравниться с испанцами? Не сравнятся с ними ни иудеи, ни греки, ни римляне, коих доблесть так превозносят; ибо римляне, подчинившие столько земель, завоевывали их многолюдными и хорошо оснащенными наемными армиями, которые шли по разведанным местам».2
Конкиста представляет собой уникальный опыт проникновения в девственное пространство двух огромных материков — уникальный потому, что завоевание стало неотделимо от исследования и, как следствие, — от географического открытия. Вот почему в книгах по истории географических открытий имена Бальбоа, Кортеса, Писарро, Альмагро, Сото и других знаменитых конкистадоров по справедливости соседствуют со славными именами Колумба, Васко да Гамы, Магеллана. А наряду с познанием Земли — встречи с неведомым, чудеса на каждом шагу, смертельные опасности, тяжелейшие испытания, постоянное преодоление границ здравого смысла и пределов человеческих возможностей — иными словами, необыкновенные приключения и сюжеты, достойные рыцарского романа…
На русском языке до сих пор не вышло ни одной книги, специально посвященной истории Конкисты, — имеются лишь беглые исторические очерки в книгах общего характера и подробные рассказы о самых известных предприятиях Конкисты: об экспедициях Э. Кортеса, Ф. Писарро и Г. Хименеса де Кесады (см. избранную библиографию в конце книги). Удивительно то, что и в зарубежной историографии наблюдается схожая ситуация: при обилии академических трудов, посвященных деяниям отдельных конкистадоров, достаточно подробных работ по истории Конкисты в целом практически нет — разве что труд испанского историка Франсиско Моралеса Падрона «История открытия и конкисты Америки».1
Автор данного издания поставил перед собой не самую легкую цель: создать первую русскоязычную книгу, подробно освещающую историю испанского завоевания Нового Света — книгу научно обоснованную, и в то же время предназначенную для самой широкой читательской аудитории, включающей в себя, ко всему прочему, учащихся старших классов. Но, вдохновившись этим замыслом, автор обнаружил, что историю Конкисты практически невозможно скомпоновать традиционным образом, т. е. выстраивая и описывая события в строгой хронологической последовательности. Так, можно описать завоевательные походы Александра
Македонского, Цезаря и Наполеона; но история Конкисты не совместима с таким подходом — ведь события, чрезвычайно уплотненные во времени, разворачивались на просторах двух материков. Если последовательно придерживаться хронологического принципа, то читателю придется постоянно мысленно перемещаться на расстояния в тысячи километров — то в Южную, то в Северную Америку; да и в пределах одного материка ежеминутные «перелеты», скажем, из Венесуэлы в Перу, оттуда в Аргентину, а затем в Колумбию, в Чили, на Амазонку и, наконец, снова в Венесуэлу, ошарашат читателя, и вместо складной истории получится полнейшая неразбериха. Между прочим, упомянутый ранее испанский историк понимал это — поэтому и группировал события по географическому принципу: завоевание Мексики и Гватемалы, Венесуэлы, Колумбии, Перу и т. д.
Принцип, может быть, вполне разумный, но он не вполне удовлетворял требованиям автора. Дело в том, что если ограничиться пусть даже подробнейшим описанием хода и результатов экспедиций, то из истории Конкисты выпадет или, по крайней мере, отойдет на второй план то, что было ее движущей силой, представляло наибольший интерес — а именно Личность.
Одной из самых волнующих загадок для человечества по-прежнему остается вопрос о том, что движет историю. Движима ли она Божественным провидением или чистой случайностью, сознательными устремлениями выдающихся личностей, как утверждал Томас Карлейль, или бессознательной, «роевой» жизнью народа, как считал его оппонент Лев Толстой? Не место здесь для философских дискуссий, но если речь идет о споре Толстого с Карлейлем, то все-таки нужно признать, что есть в истории события и периоды, когда роль личности, ее влияние на ход исторического процесса возрастает многократно.
К такого рода периодам относится и Конкиста. Да, колонизация Америки европейцами была лишь вопросом времени; но не может не изумлять, в сколь рекордно короткие сроки и сколь малыми силами были исследованы огромные, труднопроходимые территории двух материков; подчинены многие, в том числе и высокоразвитые, народы, создавшие мощные государства. Говоря конкретнее, материковая Конкиста уложилась где-то в три с половиной десятка лет — с 1519 года по середину 50-х годов XVI века, — а осуществили это грандиозное предприятие в общей сложности тысяч десять воинов-конкистадоров.1
Такие ошеломляющие результаты были достигнуты, прежде всего, благодаря генерал-капитанам — главнокомандующим экспедициями конкистадоров. Разумеется, несправедливо было бы принижать роль простых солдат, «тягловой силы» Конкисты: уравненные с командирами во всем, что касалось трудов и опасностей, при разделе добычи они получали в сотни раз меньше офицеров, а уж при «разделе» почестей и славы и вовсе не принимались в расчет. И все же главными движителями Конкисты стали именно генерал-капитаны. На то есть ряд весомых причин.
Главная причина состоит в том, что Конкиста была, по су^и, «отдана на откуп» частной инициативе — одно из первых веяний предпринимательского духа Нового времени. Америку покоряли отдельные и совершенно не зависимые друг от друга отряды конкистадоров во главе с генерал-капитанами, которые предварительно заключали договоры с королем, реже — с представителями королевской власти в Новом Свете; такие соглашения назывались капитуляциями. Юридическая особенность этих документов заключается в том, что они представляют собой подобие частного контракта, заключенного между двумя физическими лицами — без каких-либо посредников, надзора фискальных органов или публичного обсуждения. Конкистадор выступал в роли частного предпринимателя; король, в свою очередь, как глава государства, разрешал ему «предпринимательскую деятельность» — при ряде оговоренных условий. Что касается сути капитуляций, то, при всем их многословии, она сводилась всего к нескольким пунктам. Король обязывался отдать конкистадору какую-то еще не завоеванную (подчас, еще толком и не открытую) территорию Нового Света с требованием выполнить три основных условия: объявить завоеванные земли собственностью испанской короны; заставить туземцев, населяющих те земли, признать власть испанской короны и христианское вероучение; и, наконец, передать в королевскую казну
Говоря о денежной стороне предприятия, надо подчеркнуть одну важную особенность: экспедиции, снаряженные за казенный счет, можно было по пальцам пересчитать. Подавляющее их большинство было оплачено самими завоевателями, а в капитуляциях, как правило, была прописана формула, призванная лишить генерал-капитана каких-либо иллюзий: «Все за ваш счет, и ни в чем мы не будем обязаны возместить ваши расходы».1 Король не рисковал ничем — конкистадоры ставили на кон все. Основная тяжесть расходов обычно ложилась на плечи генерал-капитана, который нередко вкладывал в оснащение экспедиции все свое состояние, а частенько еще и залезал в долги. Остальные члены похода тоже тратили немалые (часто последние) деньги на покупку оружия, амуниции и коня. Таким образом, инициативность и упорство конкистадоров — зачастую почти маниакальные — были продиктованы, помимо прочего, стремлением во что бы то ни стало хотя бы окупить расходы на экспедицию.
Генерал-капитан конкистадоров находился совсем в ином положении, нежели главнокомандующий регулярной королевской армии: тот, как правило, жил обособленно от остальных солдат, имел особый рацион питания, а в бою лишь отдавал приказы, наблюдая за ходом сражения с какой-нибудь возвышенности. Все обстояло не так с генерал-капитаном конкистадоров. С одной стороны, он должен был делить с простыми солдатами все тяготы пути, а в бою быть впереди, увлекая своим примером и сражаясь со всеми на равных. От него непосредственно зависело моральное состояние подчиненных, ведь только лишь при абсолютном доверии к вождю, беспрекословном подчинении ему могли осуществиться эти многолетние, изматывающие походы. С другой стороны, в отличие от генерала регулярной армии, над ним «никто не стоял»: иногда он советовался со своими капитанами, командующими военными подразделениями, но фактически обладал полной свободой действий и принятия решений — вплоть до казни провинившихся соратников. Он сам прокладывал маршрут в океане неизведанных земель; сам решал, какой тактики придерживаться в отношениях с туземцами; только от его воли, упорства в достижении цели, физической и моральной стойкости зависели как его собственная судьба, так и судьбы его подчиненных. Нередко ему приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы двигать вперед измотанное, охваченное страхом и потерявшее последнюю надежду войско. Во всяком случае, три самых удачливых конкистадора (Кортес, Писарро и Хименес де Кесада), покорившие три богатейших индейских государства (ацтеков, инков и чибча-муисков), — все трое подавляли солдатские бунты и достигали намеченных целей исключительно за счет личного мужества и упорства.
Наконец особую роль личности в Конкисте предопределили, как это ни странно прозвучит, сами земли Нового Света. Действительно, никогда прежде перед людьми не разворачивалась такая ширь неизведанного, но уже достижимого пространства; никогда не открывалось такого простора для деяния, для подвига. Америка предоставила испанцам и, прежде всего, людям низшего и среднего сословий, фантастические возможности для того, чтобы обогатиться и прославиться. Отпрыск захудалого идальго, а то и простой свинопас, вроде Писарро, мог стать губернатором территории, во много раз превышавшей его родную Испанию; мог сравняться богатством с иным европейским королем; прославиться открытием океана, моря, пролива, острова, великой реки, горной цепи, пустыни, безбрежной равнины… Такие заманчивые перспективы, конечно же, служили мощным стимулом для завоевателей Америки.
Но вернемся к тому, с чего начался разговор о роли личности в Конкисте. Если выстраивать историю испанского завоевания Америки, исходя из чисто событийного плана, то за скобками останутся вершители Конкисты, сами по себе представляющие интереснейший объект для анализа и размышлений. Спору нет, конкистадоры — не самая приятная публика: многие их деяния внушают отвращение; но нельзя отрицать, что это были неординарные личности, появившиеся на сломе эпох Средневековья и Нового времени. Поэтому после долгих размышлений автор решился избрать другой путь и воссоздать историю Конкисты через жизнеописания знаменитых конкистадоров; при этом был вдохновлен Светонием, древнеримским писателем, который живо обрисовал отрезок римской истории в биографиях двенадцати императоров. Такой путь представляется наиболее предпочтительным, ведь через индивидуальности можно глубже раскрыть внутренние механизмы Конкисты, яснее передать дух эпохи Великих географических открытий.
Так и получилось, что заглавие книги «История испанского завоевания Америки» ушло в подзаголовок, обогатившись указанием на ее главную тематическую направленность, а именно — судьбы знаменитых конкистадоров. В соответствии с избранной стратегией построения книги на передний план вынесены личности и их деяния; вместе с тем автор старался не забывать о своем первоначальном замысле — воссоздать историю испанского завоевания Америки, причем не отрывочно, пунктирно, а как можно более полно: так, чтобы у читателя сложились цельные представления
о ходе этого уникального исторического процесса. В итоге, было решено «группировать» портреты, исходя из двух принципов: географического (имеется в виду ареал исследований и завоеваний конкистадоров) и хронологического. Не всегда удавалось строго следовать этим принципам, так как многие конкистадоры в разные годы действовали в различных частях континента, и автору приходилось учитывать эти обстоятельства при работе над текстом. И все же под предводительством каждого из героев этой книги было совершено дело, сохранившее его имя в веках, произошедшее в определенном месте и в определенный период времени, что позволяло «поселить» каждого персонажа в соответствующем разделе книги. Кроме того, автор стремился создать портрет личности в контексте происходивших событий, учитывая «исторический фон», — то есть рассказать
о событиях, которые, может, и не относились непосредственно к герою повествования, но имели прямое отношение к истории завоевания той или иной части Нового Света. А для того чтобы избежать хронологических недоразумений, была составлена и помещена в конец книги подробная хронологическая таблица.
Выбор героев повествования не должен озадачить читателя: подобно тому, как в любой национальной литературе существуют писатели «первого ряда», так и в истории Конкисты выделяются конкистадоры, совершившие самые значительные открытия и завоевания. Впрочем, автору пришлось нарушить и этот принцип отбора героев, посвятив отдельные главы четырем личностям, которые не прославились ни великими открытиями, ни завоеваниями: напротив, одного из них история запомнила из-за его скаредности и жестокости, другого — по причине предательства, третьего — беспечности, четвертого — из-за мятежа и зверств; тем не менее, и они сумели вписать свои имена в историю покорения Нового Света. Главы книги будут неравномерны: одни объемные, другие короткие — это уже зависит от фактического материала, от его значимости и увлекательности. Что же
касается конкистадоров «второго ряда», то их имена и деяния также не будут забыты: они найдут свое место в соответствующих разделах книги. Кроме того, автор книги объяснит ключевые понятия идеологии Конкисты.
Завоеватели Америки были, прежде всего, личностями: каждый конкистадор действовал по-своему, исходя, в первую очередь, из личностных побуждений. Конкистадоры явились провозвестниками Нового времени, которое во главу угла поставило индивидуальность, и она воплотилась в их характерах в самых крайних и обостренных формах индивидуализма. Вместе с тем было в характерах конкистадоров нечто общее, некий, так сказать, «единый знаменатель», во многом определивший и национальное своеобразие духовного облика конкистадора, и своеобразие испанской Конкисты, и ее отличие от английской и португальской. Ведь каждый человек несет в себе особенности своей эпохи и своей нации, а в то далекое время эти общие черты проявлялись, наверное, сильнее, чем сейчас. К тому же конкистадоры действовали в совершенно особых, но во многом и сходных экстремальных обстоятельствах, которые, с одной стороны, в полной мере выявляли их личностность, а с другой — обнаруживали немало общего в их поступках и мироотношении. Об этом следует сказать особо, чтобы упредить дальнейшие вопросы и недоумения читателя. Но понять особенности испанского завоевания Америки и склада личности испанского конкистадора можно лишь обратившись к истории Испании.
воспринимался европейцами как край мира, за которым простиралось неведомое Mare Tenebrorum (Море Мрака).
Разумеется, такое географическое положение Иберийского полуострова не могло не сказаться на самосознании и мировосприятии его обитателей. Благодаря относительной обособленности пиренейского пространства, у испанцев и португальцев возникло ощущение собственной исключительности, в то время как открытость этого пространства всевозможным культурным веяниям сформировала у них восприимчивость ко всему новому. Эти черты в полной мере проявили себя при колонизации Америки в парадоксальном сочетании двух противоположных тенденций: с одной стороны, испанцы стремились воспроизвести на завоеванных землях формы привычного им мироустройства, с другой — они быстро и легко усваивали индейское культурное наследие, в результате чего уже на раннем этапе Конкисты началось формирование креольской культуры.1
Жизнь на краю ойкумены, на границе миров, в вечном соприкосновении с неизведанным пробуждала особое душевное напряжение, жажду открытий — стремление «перешагнуть черту». Вполне закономерно, что именно иберийские народы стали зачинателями эпохи Великих географических открытий. И свою великую роль в открытии Земли они прекрасно осознавали. Пока европейцы еще не знали об истинном значении открытия Колумба, величие его деяния виделось в том, что он сумел преодолеть запрет, издревле поставленный народам Европы. После того как первооткрыватель пересек Море Мрака, на испанском гербе по бокам державного орла появились колонны (обозначение Геркулесовых столбов), обвитые лентой с горделивой надписью
Какие только народы не топтали земли Иберии! В древности на юге возникли колонии сначала финикийцев, затем греков; в V веке до н. э. на полуостров с севера вторглись кельтские племена, которые позднее так тесно перемешались с коренным населением, иберами, что сформировался новый этнос — кельтиберы. Два века спустя на юге Иберии прочно обосновались карфагеняне, и именно отсюда Ганнибал поведет свои войска на Рим. Лишь после этого нашествия римляне, до сих пор не проявлявшие интереса к дикой Иберии, спешно занялись ее завоеванием. Нельзя сказать, что им это далось легко; однако, в конце концов, сопротивление кельтиберов было сломлено. Полуостров стал западной провинцией Римской империи, получившей название «Испания», а кельтиберы были ассимилированы, утратив национальный язык и переняв со временем римские обычаи. Пройдет еще пять веков, и Испанию постигнет участь Рима — ее земли захватят древнегерманские племена вестготов; позднее на тех же территориях будет сформирован целый ряд христианских королевств. Итак, как мы видим,
Иберийский полуостров издавна служил местом для расово-этнического и культурного смешения индоевропейских народов.
На этом перипетии иберийской истории не закончились — предстояло главное испытание, которое, собственно, и предопределило своеобразие истории Испании и испанского национального характера; ярким образом оно напомнило о себе и при колонизации Америки. В 711 году на территорию Пиренейского полуострова вторглись из Африки мусульмане с берберами; всего за несколько лет они сумели разгромить христиан и подчинить себе почти весь полуостров. Следующие восемь веков на землях Иберии будут хозяйничать мавры — именно так христиане прозвали захватчиков. Кстати сказать, сегодня между Испанией и Россией нередко проводят параллели на том основании, что народы обеих стран когда-то испытали на себе бремя многовекового мусульманского ига. Однако нужно отметить один очень существенный момент: если Россия подверглась завоеванию кочевыми племенами, которые по уровню развития находились ниже оседлых славян, то мавры, носители утонченной культуры Востока, во многих отношениях превосходили вестготов. В результате испанская культура приняла — вместе с тысячами арабских слов — достижения восточной литературы, философии, медицины, архитектуры, декоративного искусства.
Лишь на севере Испании, в неприступных Кантабрийских горах, сохранилось крохотное независимое христианское королевство, Астурия. Отсюда-то христиане и начали шаг за шагом вытеснять мавров с захваченных земель — эта война, растянувшаяся на восемьсот лет, получила название «Реконкиста» (от исп. reconquistar — «отвоевывать»). Именно в ходе Реконкисты происходило формирование национального испанского характера, а также форм социальной и военной организации общества, впоследствии частично воссозданных при колонизации американского континента.
В войне с маврами не было единой христианской армии, линии фронта, единоначалия, плана ведения военных действий. Движущей силой Реконкисты можно назвать частную инициативу, когда некий феодал с разрешения короля, а то и по собственному почину на свои деньги собирал войско, возглавлял его и, если везло, отхватывал кусочек вражеской территории; после этого происходил дележ земель и награбленных богатств. Между прочим, именно в то время сложилась традиция заключения договоров с королем, составляемых на военные операции с учетом материальных интересов каждой из сторон, — это были прародители капитуляций, патентов и лицензий, которые король позже будет раздавать будущим завоевателям Нового Света. Тогда же возникла и особая форма вознаграждения за проявленную в бою доблесть: обычно это был какой-нибудь надел с определенным количеством людей, выделяемых в услужение рыцарю.
Реконкиста завершилась падением Гранадского эмирата, последнего оплота мавров на полуострове, — и произошло это в том самом достопамятном 1492 году, когда Колумб впервые пересек Атлантический океан. Выходит, что Реконкиста практически без временного зазора слилась с Конкистой, а потому в сознании испанцев (завоевателей Америки в том числе) эти два исторических события оказались соединены по времени и по сути — они были восприняты как две кампании одной и той же войны, только на разных территориях. И нет ничего удивительного в том, что в своих реляциях конкистадоры сплошь и рядом пишут об индейских храмах как о «мечетях»; что они постоянно сравнивают индейцев с маврами и турками, притом самих себя называют не «испанцами», а «христианами»; наконец, что Сантьяго (Святой Иаков), покровительствовавший испанцам в их борьбе с маврами, стал святым покровителем конкистадоров, которые бросались в бой с кличем воинов Реконкисты: «Сантьяго! Замкни Испанию!» Конкистадоры неоднократно «воочию видели», как он на белом коне и с мечом в руке возникал перед христианским войском и разбивал во много раз превосходящие силы противника. Не случайно в Латинской Америке насчитывается более двухсот топонимов (географических имен), связанных с именем Сантьяго, а легенды о его чудесных появлениях могли бы составить целую книгу.
Тогда никто еще не сознавал, насколько по своей сути различны эти две войны, Реконкиста и Конкиста, между которыми пролегла граница двух эпох, Средневековья и Нового времени. Но конкистадоры, сами люди «пограничного» сознания, — такие же, какими были время и пространство, их породившие, — сумели перенести в Новый Свет и в Новое время немалую часть унаследованного ими средневекового опыта и мышления.
Не нужно представлять Реконкисту как непрерывное ожесточенное противостояние двух сторон — будь оно так, вряд ли мы могли бы сейчас говорить о проникновении арабской культуры в христианскую. Военное противостояние причудливо сочеталось с культурным взаимодействием, кровавые схватки сменялись длительными периодами затишья. Если на протяжении первых трех веков Реконкисты мавров истребляли или сгоняли с отвоеванных земель, то уже король Альфонсо VI Храбрый (1043–1109) провозгласил на своей территории политику терпимости, прекратив религиозные преследования евреев и арабов. Он даже поощрял смешанные браки, будучи сам женат на арабской женщине.
Вся история Испании (в особенности эпоха Реконкисты) выработала у испанцев то национальное качество, которое, в сущности, предопределило судьбу испанской Америки, а именно — расовую терпимость, сочетавшуюся с «культурной открытостью», о чем уже говорилось выше. Ни многовековая война против иноверцев, ни фанатичная религиозность, ни агрессивный национализм, ни изгнание из страны некрещеных евреев (1492) и мавров (1508) — ничто не смогло отвратить испанцев от контактов с носителями иных культур. И если внутренняя политика Испании в конце XV века отличалась крайней расовой и культурной нетерпимостью, то за пределами страны, в заокеанских колониях, отношение к индейцам было прямо противоположным. Да, конкистадоры могли быть сколь угодно жестоки по отношению к коренному населению, могли в избытке демонстрировать свой религиозный фанатизм, но откровенно расистских пассажей в их донесениях не найти.
Вместе с тем Реконкиста оставалась, в первую очередь, войной. Восемь веков война была главным занятием всей нации, воинское искусство — самым почитаемым из искусств, воинская доблесть — важнейшей добродетелью. Наикратчайший путь к достижению власти, славы, богатства пролегал через поле битвы. По сути, испанская знать формировалась во время военных действий; состояния обретались не кропотливым трудом
и накоплением, а в ходе удачных военных вылазок, когда жалкий плебей за особые заслуги мог удостоиться дворянского звания, простой солдат — стать землевладельцем, мелкий феодал — получить во владение замки и города.
Такой путь обретения богатства, считавшийся самым престижным и самым законным, породил в среде испанской знати, идальго, глубокое презрение к каждодневному упорному труду. Они стремились разбогатеть в один миг, как их деды и прадеды, и эта почти генетическая жизненная установка, выведенная тремя десятками предшествующих поколений, толкала искателей фортуны в Новый Свет — после завершения Реконкисты Испания уже не могла предоставить им таких возможностей. Эта установка сказалась и в самой стратегии испанских завоеваний: если англичане и французы в Северной Америке продвигались вперед постепенно, шаг за шагом, то испанцы сразу устремлялись в сердце неведомых земель, чтобы одним махом «снять пенки», присвоив себе горы золота и серебра.
Испанский идальго (от исп.
Сама форма организации Реконкисты предоставляла колоссальные возможности для проявления индивидуализма. Заурядный испанский идальго оценивал себя и свои способности несколько иначе, чем мелкий феодал из ряда других стран Европы, вассал, полностью зависимый от воли вышестоящего. Завышенная самооценка испанцев, гордость, переходящая в спесь, давно уже стали притчей во языцех и считаются характерными особенностями испанского национального характера. Испанский идальго никогда не занизит свою цену, он готов яростно отстаивать свои права и требует особых привилегий, не потерпит и малейшего ущемления своего достоинства и, в общем и целом, считает себя ничуть не хуже самого короля. Кастильские идальго полагали: «Мы равны королю во всем, только
в богатстве уступаем». Арагонская знать и вовсе заявляла королю: «Каждый из нас стоит тебя, а вместе мы стоим больше тебя». Притом подобное самомнение было присуще не только знати — чувством собственного достоинства обладали многие представители средних и даже низших социальных слоев. Достаточно посмотреть, как изображали простолюдинов великие испанские художники Веласкес, Мурильо, Сурбаран: это не «униженные и оскорбленные»; эти люди не взывают к состраданию, не стыдятся себя — напротив, они стоически переносят свою судьбу, высоко подняв голову.
Реконкиста внесла в испанское феодальное общество черты неслыханного для той поры демократизма. Власть королей ограничивали
Как видно, недалек был от истины испанский писатель конца XIX века Анхель Ганивет, когда давал следующую ироническую характеристику испанского общества времен Реконкисты: «В Средние века наши провинции требовали собственных королей, но не для лучшего управления, а чтобы низвергнуть королевскую власть; города требовали фуэрос, которые избавили бы их от куцей власти королей; и все социальные слои добивались для себя бесконечных привилегий. Таким образом, наша родина была в двух шагах от своего правового идеала, когда бы каждый испанец носил в кармане официальный документ, содержащий один-единственный параграф — ясный, краткий и не допускающий возражений: имярек, податель сего, имеет право делать все, что ему заблагорассудится».1
Несмотря на то, что Конкиста происходила уже в эпоху становления и укрепления абсолютной монархии, традиции этого демократизма сохранились, причем гораздо в большей степени в Америке, нежели в Испании. Да, генерал-капитан имеет право единолично принимать решения, но дальновидный главнокомандующий не станет этим правом злоупотреблять, будет выносить свои решения на офицерский совет и нисколько не уронит себя, прислушавшись к мнению солдат. Ибо у офицеров и солдат есть право предъявить главнокомандующему
тем, чтобы представить свое решение продиктованным волей большинства. Еще в большей степени демократические традиции проявлялись в управлении испанскими колониями в Новом Свете. Члены
Реконкиста имела как материальные, так и духовные предпосылки, однако ее главным девизом была борьба с неверными. Испанцы воспринимали эту войну вовсе не как сугубо национальную проблему — напротив, в своих глазах они были защитниками всей христианской Европы. Восемь веков Испания находилась на передовой линии христианского и мусульманского противостояния; тридцать поколений воителей приняли участие в этом военном действе. Конечно, при таких условиях в стране не мог не происходить религиозный подъем. А после того как иудеи и мусульмане были изгнаны с полуострова, проблемы веры, если таковые еще и оставались, исчезли сами собой: в отличие от других стран Европы, здесь больше не было ни ересей, ни ересиархов, а Инквизиция, учрежденная в 1480 году, в течение почти трехсот лет уничтожала подозреваемых, чтобы остальные еще больше укрепились в своей вере. Успех Реконкисты испанцы объясняли покровительством святых и не в последнюю очередь национальными добродетелями; и коль скоро не кому-нибудь, а именно испанцам Господь доверил защищать христианский мир от неверных, можно ли было и дальше сомневаться в богоизбранности этой нации?
Эта идея еще более укрепилась в сознании испанцев после открытия Америки. Конец каждого столетия в Европе сопровождался всплеском эсхатологических настроений, то есть ожиданий конца света; особенно заметно это было перед круглыми датами — 1000 и 1500 годами. Однако согласно евангельским пророчествам, Страшный суд наступит не ранее, чем слово Божье разойдется по всей земле. И вот, как раз накануне 1500 года происходит открытие Америки, населенной язычниками, — что же удивительного в том, что этот факт испанские теологи проинтерпретируют в эсхатологическом ключе: якобы Конкиста, имеющая целью обращение неверных, приближает второе пришествие Христа. И снова подобная великая миссия доверена испанцам. В итоге, духовная взаимосвязанность Конкисты и Реконкисты становится основополагающей идеей в Испании XVI века; ее подтверждают и слова историографа Франсиско Лопеса де Гомары: «Лишь завершилась Конкиста мавров, продлившаяся более восьмисот лет, тут же началась Конкиста индейцев, ибо всегда испанцы боролись с неверными и с врагами святой веры Иисуса Христа».1
С открытием Нового Света перед Европой, а в первую очередь перед испанским монархом, встал ряд религиозных, нравственных и, конечно же, политических вопросов. Прежде всего, туземцы — кто они и как
к ним относиться? Они — потомки одного из колен Израилевых? А может, полулюди-полузвери? Стоит ли обращать их в христианство и причащать? Можно ли их учить? Следует ли короне признать их своими подданными? Дозволено ли продавать их в рабство? Другой ряд вопросов (век спустя они покажутся по-детски наивными) касался индейских земель. Имеют ли испанцы право распоряжаться этими территориями по своему усмотрению? Имеют ли право лишать власти туземных правителей?
Безоговорочные ответы на эти вопросы были прописаны в папской булле, датированной 4 мая 1493 годом, то есть буквально через несколько месяцев после возвращения Колумба из первой экспедиции. Относительно политических прав Испании на новые земли в тексте буллы предельно ясно сообщается: «Даруем в вечное владение, уступаем и предоставляем Вам и Вашим потомкам все острова и материки, найденные и те, которые будут найдены, открытые и те, которые будут открыты, к западу и к югу от линии, проведенной и установленной от Северного полюса до Южного…».1 Кроме того, подкрепляет этот документ оговоренный строжайший запрет кому бы то ни было под угрозой отлучения появляться там «без специального на то разрешения, полученного Вами или Вашими наследниками и потомками».2 Таким образом, благодаря булле папы Александра VI, испанцы приобрели непоколебимую уверенность в своем праве на земли Нового Света. Именно на этот сакральный документ они ссылались, когда их европейские соседи претендовали на американские колонии.
Многие положения папской буллы, относящиеся к индейцам, имели решающее значение для истории культуры. Здесь необходимо сделать небольшое отступление и вновь обратиться к Колумбу, который не только открыл Новый Свет, но и в большой мере предопределил судьбу Испанской Америки. Нет никаких сомнений в том, что свою буллу папа Александр VI выпустил после того, как изучил отправленную ему копию бортового дневника Колумба, — выходит, что даже заметки великого мореплавателя отразились на судьбах миллионов людей!
Именно Христофор Колумб впервые предоставил подробное описание туземца, создав образ так называемого «доброго дикаря». «Дикарь» обладал привлекательной, по европейским меркам, внешностью:…И сложены они были очень хорошо, и тела и лица у них были очень красивые…»; «Кожа у них была довольно белая, так что если бы их одеть и предохранить от воздействия солнца и воздуха, они мало бы чем отличались от испанцев».3 Последнее замечание очень важно — ведь речь идет все-таки о людях иной расы. К примеру, вплоть до XIX века в европейской письменной культуре, даже в художественной литературе, не найти упоминания «о красивом негре» или негритянке. Так что эстетическая оценка, данная Колумбом, изначально настраивает на контакт, в том числе и сексуальный, — это станет важной особенностью испанской Конкисты.
Но замечания мореплавателя касаются в основном системы моральных ценностей:…Нельзя даже поверить, что человек может встретить людей
с таким добрым сердцем, таких щедрых на дары и таких боязливых»; «…Это очень смирные люди, не ведающие, что такое зло, убийство и кража, безоружные и боязливые… «Настолько бескорыстны и любвеобильны эти люди, и так сговорчивы они во всем, что заверяю Ваши Высочества и твердо убежден в этом сам, — в целом свете не найдется ни лучших людей, ни лучшей земли. Они любят своих ближних, как самих себя, и нет во всем мире языка более приятного и нежного, и когда они говорят, на устах у них всегда улыбка».1 В интерпретации Колумба индейцы — носители почти что христианских добродетелей; им не достает только имени Христа на устах: «Я уже говорил, светлейшие повелители, что как только достойные духовные особы овладеют их языком, тотчас же все индейцы станут христианами. И молю Бога, чтобы ваши высочества приложили старания, чтобы ввести в лоно церкви столь великие народы и обратить их в нашу веру…
Дневник Колумба определил главные идеи папской буллы. В ее первых же строках ясно указана главная цель свершенных и еще грядущих открытий — христианизация. Де факто индейцы были признаны людьми и получили право спасти свои души в лоне христианства, что в свою очередь налагало на испанскую корону обязанность привести их к этому. И действительно, папа приказал испанским монархам послать на новооткрытые земли «людей добрых, богобоязненных, сведущих, ученых и опытных, дабы они наставляли упомянутых обитателей и жителей в католической
вере и обучали их добрым обычаям…».1 Тем самым булла предопределила политику Испании в Новом Свете. Объявив туземцев людьми, способными принять слово Божье, а христианизацию — главной целью и оправданием испанской власти, папа настроил испанских монархов на всесторонний контакт с индейцами, достойными примкнуть к западноевропейской цивилизации, что в конечном счете и привело к формированию метисных латиноамериканских этносов.
И от такой линии поведения Испания уже не отступала никогда.
«Духовная конкиста» (conquista espiritual
Конкисту нередко сравнивают с крестовыми походами и даже называют «последним крестовым походом в истории».3 Основания для этого, безусловно, присутствуют, так как оба предприятия носили одновременно религиозный и завоевательный характер. Однако между этими явлениями есть существенное различие, заключающееся в отношении к неверным: крестоносцы своей великой целью провозгласили
То, что сами конкистадоры сознавали свою ответственность и глубоко верили в святость миссии, возложенной на них, не подлежит ни малейшему сомнению, сколько бы их не обвиняли в лицемерии и лжи. Воинственность испанцев плюс их религиозность в совокупности дали воинствующую религиозность, фактическим воплощением которой стали завоеватели Нового
Света. Они свято верили в божественное покровительство, о чем свидетельствуют их письма и хроники — в них постоянно звучит этот мотив И эта вера получала постоянные подтверждения в реальной жизни, ведь и> деяния подчас выходили за пределы разумных человеческих возможностей, Свою истовую религиозность, свое стремление распространить или, если потребуется, насадить истинную веру конкистадоры демонстрировали многократно.
Как же в таком случае, спросит читатель, совместить религиозности со злодействами, жестокостью, алчностью, вероломством? Как будто раньше они не совмещались! Хронист Франсиско Лопес де Гомара1 писал: «Главное зачем мы пришли на эти земли, — это восхвалять и проповедовать Слово Божие; но вместе с этим мы ищем славу, честь и богатство, хотя все эти вещи редко умещаются в один мешок».2 На самом деле, у завоевателей Америки все эти вещи прекрасно «умещались в один мешок», нисколько при этом не мешая друг другу.
Между прочим, именно в религиозном отношении обнаруживается одно из принципиальных отличий испанской колонизации Америки от английской. Большинство первых английских колонистов были пуританами, которых сегодня североамериканцы считают основателями нации и почтительно именуют «отцами-пилигримами». Хранители строжайших религиозных и моральных устоев, они, считая себя «божьим воинством» прибыли в Новый Свет с семьями, чтобы построить здесь «сад в пустыне» и «град на горе». Американские земли они изначально воспринимали как земли «нечистые», «дьявольские», не освященные Божьим Словом, и свою главную задачу также видели в христианизации этих земель. Но эта процесс они понимали совершенно не так, как испанцы, для которых его смысл заключался в обращении язычников в добропорядочных христиан, Для пуритан христианизация — понятие, скорее, пространственное, неже ли нравственное: это процесс «очищения» земли от власти дьявола. Если язычник приемлет Слово Божие — пусть живет, а не приемлет — значит он должен быть уничтожен. Притом пуритане не могли похвастаться таким развитым институтом миссионерства, такими обученными, терпеливыми готовыми к самопожертвованию проповедниками, какие были у католиков. Никакой религиозной активности, какой-либо заинтересованности в проповедях они не проявляли — стоит ли удивляться, что за редкими исключениями североамериканские индейцы отвергали чужого бога и, как следствие, методично выдворялись с насиженных территорий.
Нужно заметить, что в сознании конкистадоров и испанских колонистов это понятие фронтира, непреодолимой границы между культурными мирами, начисто отсутствовало. Они могли быть сколь угодно жестом по отношению к индейцам во время битв или при подавлении восстаний однако разумная деятельность конкистадора, его личный интерес, совпадающий с государственным, а значит и его служение, были направлены исключительно на овладение землей, какими бы методами оно ни велось
Приобретение земли подразумевает два непременных условия: заселение и мир с индейцами (разумеется, мир испанского образца, когда индеец признает себя вассалом испанского короля и станет трудиться на испанца). Война на уничтожение обессмысливает само присутствие испанцев на землях Нового Света. В отличие от английских пуритан, которым нужна очищенная от индейцев земля, чтобы на ней трудиться и возводить свой «град на горе», испанцев более всего страшит безлюдная земля
Этим обусловлено еще одно принципиальное отличие английской колонизации Америки от испанской, которое коренится в области сексуальных отношений. При установке на жесткое разграничение цивилизационных миров, возможности добровольных любовных контактов между англичанами и индеанками изначально свелись к минимуму. Английская корона официально не разрешала, но и не запрещала браки своих подданных с индейцами (последних, кстати сказать, в отличие от испанской короны, своими подданными она не считала). Вопрос о смешанных браках английскую корону не волновал, поскольку самого вопроса и не было: подобного рода случаи происходили столь редко, что в качестве курьеза надолго оставались в памяти потомков.
В испанских колониях смешанные браки стали явлением вполне ординарным еще на ранних этапах колонизации. Так, по данным на 1514 год, на Эспаньоле жило 111 колонистов, женатых на испанках, 64, женатых на индеанках, и 496 холостых.1 Поэтому королевский указ от того же года, разрешивший смешанные браки, фактически узаконивал уже сложившийся порядок вещей. А сложился он так потому, что индейцы считались людьми и подданными испанской короны, и значит, священники не совершали ничего предосудительного, когда венчали испанца с индеанкой. Но главная причина заключалась даже не в этом: сексуальные контакты испанцев с туземными женщинами были настолько распространены, что стали нормой. И что касается упомянутых пяти сотен холостяков на Эспаньоле, то, несомненно, большинство из них имело туземок-сожительниц, а иные так и целые гаремы. Эротика стала составной, неотъемлемой частью Конкисты.
В ряде тенденциозных трудов о Конкисте создается впечатление, будто бы конкистадоры только тем и занимались, что уводили в плен индейских женщин и обращали их в наложниц, а «эротическая Конкиста» была сплошным разнузданным изнасилованием. Представления эти весьма далеки от истины — ведь чаще всего к захватам женщин испанцам не приходилось прибегать. Дело в том, что повсеместно в Америке среди индейских племен и народов был в ходу обычай дарить женщин гостям или отдавать их в качестве выкупа победителю. С этой практикой испанцы столкнулись, едва появившись в Новом Свете, и, как правило, от этих
соблазнительных предложений не отказывались. Поразительно, как быстро и пластично испанцы усвоили этот, по сути, варварский обычай, противоречивший нормам их религии и культуры.
В экспедициях за воинской колонной и носильщиками обычно следовала внушительная колонна дареных красавиц. Почти все из знаменитых конкистадоров имели сожительниц-индеанок. Когда же конкистадор оседал в своей энкомьенде, он часто окружал себя настоящим гаремом. Новый Свет словно отбрасывал его во времени к патриархальным временам, к первобытной полигамии. С другой стороны, эта модель поведения парадоксальным образом являет нам человека Нового времени, личность эпохи Возрождения с ее чувственностью и реабилитацией плотской любви.
В связи с этим надо отметить еще один немаловажный момент. В отличие от английской колонизации, в ареале испанского завоевания оказались высокоразвитые народы и государства со значительной прослойкой наследственной индейской знати. Осознание своего культурного и религиозного превосходства перед побежденными язычниками испанцы странным образом сочетали с органическим пиететом перед индейской аристократией. Характерная испанская спесь — гордость своей «голубой кровью» — заставляла их с уважением относиться к «голубой крови» представителей иной цивилизации. Да, они с легкостью могли взять в заложники правителя
и лишить его жизни, но то было лишь решение военной задачи, — решение, за которое впоследствии приходилось долго оправдываться. Вместе с тем индейская «табель о рангах» для них не была пустым звуком, и к правителю, а также к членам его семьи, они относились совсем иначе, чем к плебею. Одно из доказательств того — созданные в Мексике и в Перу специальные школы для отпрысков индейской знати. Такое отношение распространялось и на индейских женщин-аристократок: простой испанец и даже идальго почитал за честь для себя жениться на индеанке, в чьих жилах текла «королевская» кровь.
Плоды «эротической конкисты» Нового Света не заставили себя ждать. Уже к середине XVI века подросло первое поколение метисов — полукровок, зачатых индеанками от испанцев. Сколько их было? Статистики на сей счет не существует, но по косвенным данным можно предположить, что их было не меньше двадцати-тридцати тысяч.
Самое примечательное, что многие конкистадоры не относились к своим внебрачным детям-полукровкам с небрежением и равнодушием, хотя в то время никто не стал бы их осуждать за такое отношение к бастардам, да еще рожденным от «дикарок». Напротив, часто они признавали их своими детьми, брали на содержание, а случалось, и объявляли наследниками своих титулов и богатств.
Когда испанец признавал метиса своим ребенком, он совершал глубоко символический культурный акт, который означал признание собственной принадлежности Новому Свету, приятие его реальности. Это был первый шаг на пути- сотворения будущей латиноамериканской культуры. Ведь метис — это уже не индеец и не испанец. Он — латиноамериканец.
Рожденные на сломе исторических эпох, испанские конкистадоры совместили в своем сознании в причудливых комбинациях черты Средневековья и Нового времени. Законченным выражением этой пограничности становятся их экспедиции: с одной стороны, — крестовые походы на средневековый манер и вера в свою божественную миссию; с другой стороны, — это чисто коммерческие предприятия, своего рода акционерные компании, куда участники вкладывают капиталы (если не деньги, то ратный труд плюс вооружение), надеясь впоследствии вернуть вложенное с процентами.
От эпохи Средневековья конкистадор в полной мере унаследовал идею вассальского служения королю. В мышлении испанских завоевателей Америки этот концепт предстает в самом широком спектре и сопряжен со всей деятельностью конкистадора: от «вхождения в глубь земли» и открытий до грабежа, заселения и написания реляции. Притом служением королю прикрывались любые сомнительные действия.
Но вот что любопытно. Тексты конкистадоров ясно свидетельствуют о том, что говорить о своем мужестве считалось недопустимо, непристойно — о нем пусть скажут другие; и всячески стремясь обезопасить себя от упреков в хвастовстве, в какие-то моменты автор вдруг начинает
говорить о себе в третьем лице. Однако сколь невозможно для конкистадор говорить о своей воинской доблести, столь же в порядке вещей хвалиться своим необыкновенным усердием и рвением на службе королю: такие заверения представляют собой странную смесь крайнего самоуничижение и безудержного бахвальства. Например:…Ради возвышения чести Вашей Величества и сохранения Ваших владений я не пожалею жизни, ибо всегда считал, что с рождения моей первейшей обязанностью было служение моему королю»,1 — на разные лады повторяет Педро де Вальдивиа, «самый вер ный и покорный слуга, подданный и вассал Вашего Цезарского Величества какого только можно сыскать».2 В этом случае самохвальство конкистадоров носит чуть ли не вызывающий характер, но это нисколько не смущает авторов. С одной стороны, они действительно сознавали беспрецедентный в истории человечества масштаб своего «служения», ибо приносили в дар королю тонны драгоценных металлов и территории, во много раз превышающие размером метрополию. С другой — их искренняя убежденность в своих заслугах пластично сочеталась с вполне материальными соображениями; и потому нередко за подобными заверениями следовала очередная «нижайшая просьба»: например, в письме того же Вальдивиа3 — пожалован в вечное владение одну восьмую часть завоеванных земель.
При этом генерал-капитан извещает короля не только о «моральной» но и о материальной цене своего служения и никогда не забудет упомянут] о своих финансовых издержках при организации экспедиций. Служение стоит не только трудов, но и денег, и пусть король знает об этом. Указывая на свои траты, генерал-капитан не питает ни малейшей надежды на то, что корона их возместит. Он рассчитывает лишь остаться в фаворе у короля, чье благорасположение с лихвой окупит все финансовые издержки, ибо даст возможность продолжать исследования и завоевания. Это тоже своего род капиталистическое вложение денег в надежде получить прибыль.
При этом в эпоху Конкисты понятие вассальского служения претерпело значительные изменения — как по форме, так и по содержанию. Историю уже давно подметили одну характернейшую черту мышления и поведения конкистадора — Моралес Падрон определяет ее терминами «легализм» или «формализм».4 Речь идет о том, что при всем своем безудержном индиви дуализме, при своей готовности переступить через границы возможного конкистадор старался не переступать через границу легитимности, ибо все блага и приобретения Конкисты оставались таковыми лишь если были получены на законных основаниях. Отсюда — стремление внешне следовать букве закона, выполнять все предписания, придать любым своим действия юридическую обоснованность или хотя бы видимость законности, а главное, все задокументировать, скрепив подписями свидетелей и
Не в последнюю очередь это можно объяснить коренными сдвигами в правовом сознании и в бюрократической сфере в эпоху становления абсолютизма. Действительно, именно тогда в сознании европейца утвердилось
само понятие «документ» как знамение духа нового времени, плод все более крепнущего ощущения исторического процесса. Еще веком раньше для выполнения обязательства часто достаточно было устного слова, данного публично или даже наедине (у испанцев существовала традиция так называемой pleito homenaje — устной клятвы в верности, когда договор заверялся лишь рукопожатием); а теперь договаривающиеся стороны всякое слово, всякое обещание непременно стремятся закрепить на бумаге. Такая девальвация устного слова происходит вследствие осознания непреложности и долговечности слова письменного, обладающего формальным характером и способного сохраниться на века. Испанская империя начала производить горы бумаг, переполнявших архивы. Издавались бесчисленные королевские ордонансы (распоряжения) и законы; колониальные чиновники посылали в метрополию каравеллы документации; всякая экспедиция требовала письменного договора с властями, где оговаривалась каждая мелочь; командующим предписывалось вести дневник и ежедневно зачитывать его перед подчиненными; свои записи вели королевские чиновники, приставленные к войску; любое открытие или основание поселения фиксировались на бумаге и заверялись подписями свидетелей и эскрибано; генерал-капитаны посылали королю прошения и реляции, отчеты о ходе и результатах экспедиций; простые участники походов тоже в охотку брались за перо; и, вдобавок ко всему, любознательные хронисты писали свои многотомные сочинения. В результате испанское завоевание Америки стало первым в истории человечества масштабным историческим событием, столь обстоятельно и подробно задокументированным.
Конкистадоры — а среди них были и профессиональные юристы (Кортес/ Хименес де Кесада) — почувствовали дух Нового времени и в полной мере усвоили правила бюрократической игры. Если для средневекового вассала достаточно было устной клятвы в верности и приверженности жестким моральным канонам, то конкистадор уже обязан неукоснительно следовать требованиям циркуляра, и в своих письмах он всячески старается подчеркнуть, что ни на шаг не отступил от этих требований. Формализм становится важной составляющей служения королю. Если решено совершить «вхождение в глубь земли», то будет подробно описано, как был созван совет и кто на нем присутствовал, что постановили; та же процедура повторяется при объявлении войны индейскому племени или принятии присяги у индейских вождей и правителей.
Формалистами конкистадоры оказались отменными и старательно следовали правилам, сколь бы абсурдными они ни казались применяемо к американской действительности. Справедливости ради надо отметить, что речь идет исключительно о формализме: на деле же конкистадоры очень ловко
умели обходить законы, препятствовавшие их интересам; и сколько бы власти не пытались уничтожить рабовладение, оно сохранялось на протяжении всего периода Конкисты, и сколько бы не запрещали использовать индейцев в качестве носильщиков, каждую крупную экспедицию сопровождали порой многотысячные караваны туземцев. Отношение испанцев к закон) достаточно емко выразил соратник Писарро Себастьян де Белалькасар:
Возможно, самая необычная, но и самая характерная черта внутреннего облика конкистадоров состоит в том, что духовное и материальное в и: сознании не вступают в противоречие друг с другом. В этом отношении завоеватели Америки уже не люди Средневековья с их извечной борьбой тела и духа, «земного» и «небесного», — нет, они предстают пред нами ка] личности эпохи Возрождения. Даже материальные интересы конкистадоров нельзя свести к примитивной алчности — напротив, это весьма сложный многосоставный ансамбль, материальное в котором тесно переплетено с духовным (помимо религиозного). А чтобы разобраться в этом комплексе еще раз взглянем на социальный портрет конкистадора.
Итак, кто же стремился в Новый Свет? Очевидно, что тот, кто не нашел себе достойного места в Старом Свете, — тот, кто настолько был недоволен своим положением в Испании, что готов был поставить на карту все и очертя голову ринуться за океан. В экспедициях основную массу воинов составляли люди дворянского сословия, и можно не сомневаться, что почти все они были
Конкистадоры, будь то идальго или простолюдины, в определенном смысле действительно составляют «цвет Испании», если говорить не об интеллектуальной элите, а о национальной энергетике. Это самые инициативные, самые предприимчивые люди, они обладают колоссальными запасами энергии, а также мощными стимулами к изменению, обновлению и преобразованию. Их неуемное стремление изменить собственную судьбу неизбежно приводит к преобразованию окружающей их реальности Нового Света; личный интерес находит выход в общественном деянии.
В деятельности конкистадоров четко выделяется еще одна составляющая: жажда славы, желание оставить память о себе. Такие устремления рождены уже новой эпохой и свойственны, без всяких сомнений, ренессансному типу личности. Граница эпох обозначила не только разрыв, но и связь времен, то есть собственно движение истории. Конкистадоры же в полной мере чувствуют себя вершителями истории и ясно сознают исторический характер своих действий. Себя самих, свои подвиги они постоянно сравнивают с деяниями воителей Реконкисты и античных завоевателей, и эти сравнения оказываются не в пользу последних. Для воинов времен Реконкисты главное — не посрамить своей чести в глазах современников; завоеватели Америки, в свою очередь, куда больше озабочены мнением потомков. Конкистадоры жаждут не только прижизненной, но и посмертной славы, поэтому в своих писаниях они стремятся представить каждый свой подвиг как уникальный, не имеющий аналогов в истории, и охотно прибегают к преувеличениям.
В этом отношении чрезвычайно характерен и «типовой сюжет» Конкисты, когда капитан, воевавший под чьим-то началом, решает организовать собственное дело. При этом движет им отнюдь не алчность — он уже достаточно богат, так зачем же ему ставить на карту с таким трудом добытое состояние? Движим он жаждой славы и первопроходческой страстью. Эти же причины, в сочетании с обостренным индивидуализмом, побуждают конкистадора любыми способами отделиться от вышестоящего начальства и стать независимым командующим. При этом «мятежник» знает, чем рискует, ибо генерал-капитан не пожалеет средств, людей и времени, чтобы стереть его с лица земли, — в его действиях главнокомандующий видит ущемление собственной власти.
И вот испанские идальго и простолюдины прибывают в Новый Свет.
Они переплывают море-океан, перешагивают через «предел» и оказываются на «обратной» стороне Земли — в совершенно ином пространстве, скроенном по другим законам, в иной географической, социальной и исторической реальности. Их прежний жизненный опыт здесь мало чего стоит, часто он и вовсе не применим к условиям новой жизни. Поначалу завоеватели испытывают сильнейшую психологическую встряску и немалые физические нагрузки; кроме того, адская жара, чудовищная влажность, сезоны дождей, тропическая лихорадка — иными словами, Испания теперь
представляется раем. Не все выдерживают: кто-то отправляется на тот свет3 кто-то бежит в Старый. Так происходит «естественный отбор». Те, кто остаются, окрепшие телом и духом, — учатся жить заново.
Проблема взаимоотношений конкистадора с пространством Нового Света обычно исследовалась лишь в отношении того, как испанские завоеватели преобразовывали американские земли. Колоссальное воздействие американского пространства на духовный облик конкистадора почти не принималось во внимание историками, а между тем без этого невозможно понять и объяснить очень многое в психологии конкистадора и в мотивации его поступков. Во всяком случае, сами завоеватели Америки отдавали себе, в этом отчет, ибо, не отрекаясь от «матери-Испании», все же сознавала себя уже не вполне испанцами. Во всяком случае, не такими же, как жители Иберийского полуострова.
Итак, что же происходило с этими людьми на землях Нового Света? Прежде всего, реальность Америки до крайности обостряла отмеченные ранее: черты национального характера. Как будто в старую закваску добавили свежих дрожжей. А если учесть, что в Испании с завершением Реконкисты
установился мир, то Америка, выходит, вернула испанца в предшествующие времена с их религиозными войнами и крестовыми походами, оживив его культурную память. Действительно, рассмотрим характер испанца черта за чертой — и мы убедимся, что все эти жизненные установки нашли в Америке благодатную почву для развития.
Воинственность? Понятное дело, что ее питательная среда — война, и в мирной Испании трудно было найти применение этому качеству. Другое дело — Новый Свет, предлагавший совершенно иной по сравнению с Реконкистой, фантастический, если можно так выразиться, масштаб завоеваний.
Религиозность? Она лишь усиливается, если христианин окружен иноверцами, а в религиозной войне обостряется до крайности. Именно таковой была Конкиста с ее четко обозначенной целью, христианизацией. Впрочем, здесь следует сделать одну существенную оговорку. Религиозного фанатизма в Америке было предостаточно, и все же в этом отношении колонии уступали метрополии, жившей в отблесках костров аутодафе. Деятельность же колониальной инквизиции отличалась меньшими масштабами и жестокостью, что может показаться странным в условиях атмосферы многовекового язычества. Однако противоречия здесь нет. Основная задача инквизиции — борьба с еретиками, то есть с теми, кто извращает истинное вероучение, а индейцы-язычники ни в коем случае не были еретиками, — они считались не ведующими Слова Божьего, причем в неведении своем виноваты не были. Более того, усилиями испанских гуманистов был установлен курс на ненасильственную христианизацию, и гонениям подвергались только те индейцы, которые срывали проповеди, убивали миссионеров или препятствовали обращению соплеменников в христианство.1 Взятая установка на контакт с аборигенами, ставшая, как говорилось, важнейшей чертой испанской Конкисты, с одной стороны, сдерживала религиозный фанатизм, а с другой — питала и развивала генетически свойственную испанцам расовую терпимость и открытость к другим культурам. Это национальное качество, почти утраченное в Испании, в условиях действительности Нового Света превратилось в «modus vivendi», образ жизни.
Свойственный испанцам индивидуализм, наследие Реконкисты, в новую эпоху и при новых обстоятельствах тоже лишь обостряется — об этом уже говорилось в связи с особенностями организации Конкисты b ведущей роли генерал-капитана. В то же время простые солдаты отнюдь не склонны во всем полагаться на главнокомандующего — каждый надеется, прежде всего, на себя самого. В экстремальных условиях военной экспедиции, когда помощи ждать неоткуда, бежать некуда и отстать нельзя, каждый заботится о своем выживании в одиночку. Часто удается это лишь немногим, иногда одному из пяти, а бывает, и пятерым из трехсот. Поэтому всякую успешно проведенную кампанию конкистадоры — от генерал-капитана до простого пехотинца — по праву считали своим личным достижением, а себя — хозяевами завоеванных земель.
Однако Новый Свет не только заставляет проявиться «наследственные» черты испанца — он формирует новые черты характера. Если в пределах Нового Света все возможно, то конкистадоры и в отношении своих способностей утрачивают чувство невозможного; обилие чудес вокруг заставляет человека поверить, что и он способен совершать чудеса. Новый Свет ломает все европейские нормы и установки — соответственно поступает и конкистадор, заглушающий в себе голос страха, осторожность, инстинкт самосохранения, здравый смысл, элементарный расчет. Он не имеет представления ни о масштабах противостоящего ему пространства, ни о поджидающих его опасностях, ни о силах противника; но его неспособность реально оценить собственные силы и возможности удивительным образом уравновешивает эту неосведомленность.
Если бы он знал, что его ждет, вряд ли бы отважился на столь безрассудное предприятие. Незнание часто оказывается залогом победы — просто
в какой-то момент становится ясно, что отступать уже поздно. И тогда он перешагивает через себя и совершает чудо. Достаточно одного такого шага за предел — и чувство невозможного исчезает. Одна чудесная победа внушает уверенность в последующих, и вот уже конкистадор с пятью десятками человек готов атаковать армию. Так неизведанное пространство моделирует личность, заставляя ее переступать через границы возможностей.
Итак, пространство бросает человеку вызов; достойный ответ потребует напряжения всех сил. Конкистадоры за что ни берутся, все делают с полной отдачей. Они не останавливаются на полпути, идут до конца и поворачивают вспять лишь тогда, когда все ресурсы исчерпаны. Но и поворачивают лишь для того, чтобы собраться с силами и предпринять новую попытку — завоевать либо отыскать. Новый Свет воспитывает в пришельцах невиданное упорство, фантастическую целеустремленность, невероятную выносливость; со временем эти качества становятся как бы маркой истинного конкистадора. Упорство завоевателей порой может показаться маниакальным, особенно если учесть, что расходовалось оно чаще всего в погоне за миражами. Но дело здесь, прежде всего, в материальной стороне вопроса: как уже говорилось: конкистадоры часто ставили на карту все свое имущество, и проигрыш для них означал разорение. По убеждению автора, в какой-то степени готовность конкистадора вновь и вновь пускаться в рискованные авантюры можно объяснить и «гипнотическим» воздействием пространства Америки. А коль скоро предложенная гипотеза отдает мистицизмом, ее следует рассмотреть подробнее.
В XVI веке по всей Европе ходили слухи о тех, кому удалось разбогатеть в Новом Свете и вернуться в Испанию, обеспечив себе и потомкам спокойное, безбедное существование на родине. На поверку же этот сюжет, сложившийся в массовом сознании, оказывается мифом, — не в отношении богатства, а в том, что касается возвращения на родину и дальнейшего благополучия. В действительности из трех десятков самых знаменитых конкистадоров на родине окончили свои дни только несколько и отнюдь не богачами.
Многие из конкистадоров и вправду возвращались назад, в Испанию, в ореоле славы, — но лишь затем, чтобы испросить у короля лицензию на новую экспедицию, набрать людей и отчаянно кинуться в неизведанное. Часто они были движимы стремлением, как говорили тогда, свершить собственную конкисту» — то есть выйти из подчинения и самому стать генерал-капитаном, оставив о себе память на века. Но такие мотивы объясняют не все, особенно если обратиться к другим случаям, когда конкистадор, уже обеспечивший себе достойное существование, вновь отправляется в экспедицию под чьим-то началом. А таких примеров не счесть. Стоило объявить о новом предприятии, как бывшие вояки, казалось бы, ушедшие на покой, бросали свои энкомьенды и записывались простыми пехотинцами. Пусть об этом скажет один из тех, кто испытал на себе эту таинственную тягу к приключениям — конкистадор и хронист Педро де Сьеса де Леон:
«И я на собственном опыте познал это, когда в многотрудном походе клянусь себе, что лучше умру, чем пойду в другой, если из этого Бог даст вернуться живым; а затем мы забываем все эти клятвы и рвемся в новое дело; и в конкистадоры, проклиная себя на чем свет стоит за то, что пошли с Канд «вербуются в экспедицию Перансуреса, опять клянут себя и уходят с Диего де Рохасом, и как ходили они в эти походы, так и будут ходить, пока не умрут или их не сожрут» 1
Было, значит, еще что-то, кроме алчности и жажды славы, что манит конкистадоров в неизведанные земли. Это — острое любопытство, первопроходческая страсть, беспрестанная жажда нового. Такие черты редко отмечались историками, а между тем именно они во многом определили своеобразие духовного облика конкистадора. В совокупности они составляют особый психологический комплекс завоевателя, сформированный американским пространством. Всякий любитель путешествий знает, как влекут к себе не знакомые ему земли, и легко может представить себе, сколь завораживающим должно быть «белое пятно» на карте. Ощущения первопроходца — это одни из самых сильных человеческих переживаний. Мы лишены возможности испытать их, и все же попробуем вообразить, как| это сказать себе: «Я первый увидел это. Я первым ступил на эту землю
Я открыл эту землю». То потрясение, какое испытывает первооткрыватель, уже никогда не изгладится из его души, он всегда будет стремиться вновь пережить эти чувства. Но если сегодня испытать такое дано лишь единицам, то в XVI веке это было коллективным, массовым переживанием. Никогда еще в истории человечества перед людьми не распахивалась такая ширь неведомого земного пространства. Первопроходец мог открыть материк, большой остров, море, великую реку, горную цепь; он мог открыть город, страну, народ. Было от чего потерять голову!
Неведомое пространство, обещавшее бесчисленные открытия, порождало в душе первопроходца любопытство и неутомимую жажду нового. Завоеватели Америки остро чувствовали то, что выразил хронист Овьедо: «Тайны сего великого мира наших Индий беспредельны и, приоткрываясь, всегда будут являть новые вещи ныне живущим и тем, кто вослед за нами приидет созерцать и познавать творения Господа, для коего нет ничего невозможного» Понсе де Леон, незадачливый искатель источника вечной молодости, произнес во Флориде слова, какие с чистым сердцем повторили бы все конкистадоры: «Благодарю тебя, Господи, за то, что дозволяешь мне созерцать нечто новое».2 В писаниях конкистадоров постоянно встречается словосочетание «разведать тайны земли» — эта формула всегда стоит на первом месте при определении целей и задач экспедиций. Сначала надо «разведать тайны земли», проникнуть в глубину неведомого пространства, узнать, как оно строится и кто его населяет; затем следует доложить об этом, то есть описать пространство, овладеть им в слове; лишь после этого наступает черед его заселения и освоения. Притом, любопытство первопроходца Америки обострялось еще и тем, что он на каждом шагу ожидал встречи с чудом. Как же трудно при этом повернуть назад! Может, вон там, за той горой, за той рекой, за тем лесом откроется чудо? Эта неугасимая надежда придает измученным людям новые силы. Так жажда нового, любопытство, наряду с прочими стимулами, питали фантастическую энергию и упорство конкистадора.
Любопытно, что не пройденное, неизведанное пространство конкистадор называет «землей, ждущей открытия». В этом случае земля выступает не только в пассивной роли объекта завоевания, но также в роли активного «магического» начала, ведь своим «ожиданием» она «околдовывает» и неодолимо манит первопроходца, тем самым побуждая его к движению, деятельности. Неведомые земли манят не только «тайнами», но и самим фактом открытия — отсюда еще одно устойчивое выражение, ставшее обозначением экспедиции как таковой: «идти на открытие». Следует особо подчеркнуть тот факт, что само понятие географического открытия в его современной интерпретации (то есть как личного деяния, наградой за которое становятся слава и память в веках) стало и провозвестником, и порождением Нового времени. Оно почти не употреблялось в Средние века, или, во всяком случае, не обладало тем смыслом и той значимостью, которые приобрело к XVI веку. Так, хронист экспедиции Коронадо с гордостью писал:…Господь даровал нам милость первыми открыть и узреть те земли…
Первопроходческая страсть конкистадора отличалась еще одной особенностью. Среди десятков экспедиций Конкисты было всего несколько прибыльных, участники которых сумели обогатиться, — из остальных те, ком посчастливилось выжить, возвращались с пустыми руками. Но не с пустым сердцем: каждая экспедиция превращалась в единоборство с диким, враждебным пространством, и сам факт проникновения в неисследованные земли и возвращения назад уже означал победу над ним. Таким образом, даже в тех случаях, когда конкистадоры не вели широкомасштабных военных действий, они все равно выступали в роли завоевателей — покорять пространство, что подчас было куда труднее, чем воевать с индейцами Сами они достаточно ясно осознавали эту роль, о чем свидетельствую; торжественные действа, призванные символизировать открытие такой то земли и передачу ее в собственность испанской короне. По сути дела то были символические акты овладения пространством.
Распоряжением властей первооткрывателям предписывалось сопровождать овладение землей торжественным обрядом, при этом эскрибано обязан был зафиксировать все происходящее на бумаге. Вообще конкистадоры наловчились обходить распоряжения короля, если те казались и' помехой, но этому указу они следовали с таким энтузиазмом, что нельзя усомниться в том, насколько им самим был нужен этот церемониальный спектакль. Помимо бюрократических формальностей он подразумевал символических действий, совершавшихся по отношению к природному миру. Срезать пучок травы, срубить ветку дерева, ударить мечом по ствол) вырезать на коре знак креста, зачерпнуть шлемом воду реки, озера или моря, — все это не только символы завоевания земли под эгидой короля, но и знаки собственной победы над враждебным пространством.
При этом конкистадор вряд ли осознает, какую власть приобретает само пространство над ним. Околдовывает его, затягивает, отрывает от европейской нормы, изменяет его восприятие действительности, которое, естественно, не может не измениться у человека, отшагавшего несколько тысяч миль по неведомым землям. У него иные представления о протяженности и строении пространства, чем у оседлого европейца. Тот живет в сравнительно замкнутом мире, располагая его по знакомым объектам: вот его центр — мой дом, вот его границы — мой город или край, а за границами лежит что-то незнакомое, но похожее; это находится близко, другое дальше, третье далеко… Этот мирок относительно устойчив: все стоит на своих местах, все расстояния измерены; все соотнесено друг с другом. И что самое главное — житель Европы ясно ощущает «свое» пространство и имеет четкое представление о том, где проходят границы с «чужим».
Конкистадор, продвигающийся по девственным землям Нового Света, оказывается в разомкнутом пространстве: границ нет, ориентиров нет, знакомых объектов нет, все чужое. Часто за границы пространства принимают морские побережья, где кончается земля. Во время экспедиции пространство превращается в безграничную протяженность с движущимся центром — отрядом. В этой протяженности теряются представления «близко» и «далеко»: сотня миль туда, сотня сюда, не столь существенно Поэтому конкистадоры без особых раздумий готовы сделать зигзаг или крюк длиною в несколько сотен километров, чтобы проверить очередную байку индейцев. Вычерченные на картах маршруты экспедиций часто поражаю своей извилистостью. На этих землях еще нет ничего «своего», но в то ж время — парадокс! — все это безмерное чужое пространство потенциально мыслится «своим», принадлежащим тому, кто его присваивает, осваивает Покоряя Новый Свет, испанцы покорялись Америке. Преобразовывая реальность Нового Света, они изменялись сами. Открывая новые земли они открывали новые области своей души. Так кто кого завоевывал?
Иберийский или Пиренейский полуостров, занимающий пространство современных Испании и Португалии, расположен на юго-западной окраине Европы; его разъединенность с европейским пространством подчеркивает острая гряда Пиренейских гор. Таким образом, с одной стороны, Испания отличается относительной территориальной «замкнутостью», с другой стороны, это вовсе не обособленность острова, с его иллюзией защищенности от внешних вторжений. Что касается Иберийского полуострова, то он сам по себе — пограничное пространство, его граница является его же и окраиной, местом встречи с неведомым или чужеродным. Он находится на стыке миров: на севере соединяется с Европой; восточное побережье глядит в Средиземное море; южное почти соприкасается с Африкой; западное граничит с океаном, воспринимаемым как граница мира. Согласно древнегреческому мифу о подвигах Геракла, сын громовержца, совершив свой десятый подвиг, воздвиг на краю ведомой ойкумены (обитаемого мира) две скалы (отсюда и пошло выражение «Геркулесовы столпы») и сакраментальным изречением